Георгий Колосов «Дым времени» Одно из самых грандиозных суждений, которые я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелкого поэта из Александрии. Он говорит: "Старайся при жизни подражать времени. То есть старайся быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей. Не будь особенно красноречивым, стремись к монотонности." И он продолжает: "Но не огорчайся, если тебе это не удается при жизни. Потому что когда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени." Неплохо? Две тысячи лет тому назад! Вот в каком смысле время пытается уподобить человека себе. И вопрос весь в том, понимает ли поэт, литератор - и вообще человек - с чем он имеет дело? Одни люди оказываются более восприимчивыми к тому, чего от них хочет время, другие - менее. Вот в чем штука.
Иосиф Бродский

Больше 1000 идей для Дома и дизайна интерьера своими руками Опыт отечественный и зарубежный. Мы собирали их для вас более 10 лет.

Авторизация:

Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Регистрация.

Поиск:


Система Orphus


Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №1



Оглавление

Охотничий клуб

     Дом Малкиеля,  где был театр  Бренко, перешел к миллионеру Спиридонову, который сдал его под Охотничий клуб.

     Этот клуб зародился в  трактирчике-низке на Неглинном  проезде, рядом с Трубной  площадью, где по воскресеньям  бывал собачий рынок и  птичий базар. Трактир так и звали: "Собачий рынок".

     Охотники  и  любители птиц  наполняли площадь,  где  стояли  корзины  с курами,  голубями,   индюками,  гусями.  На   подставках  висели  клетки  со всевозможными певчими птицами. Тут же продавались корм  для птиц, рыболовные принадлежности, удочки,  аквариумы с дешевыми золотыми рыбками  и всех пород голуби.

     Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь  не было! И борзые, и хортые, и псовые,  и гончары всех  сортов, и доги,  и бульдоги,  и всякая  мохнатая  и голая  мелкота за пазухами  у продавцов.  Здесь работали собачьи воры.

     И  около  каждой  собачьей породы была  своя публика.  Вокруг  мохнатых болонок и  голых левреток,  вечно  дрожавших,  как осиновый  лист,  суетятся франты, дамские  угодники,  высматривающие подарок для  дамы  сердца.  Около сеттеров, легашей и пегих гончих - солидные члены богатых обществ, ружейные охотники.  Возле дворняг и всяких ублюдков на  веревках,  без  ошейников  - огородники  и  домовладельцы  с  окраины,  высматривающие  цепного  сторожа. Оборванцы, только что поймавшие собаку, тащили ее на рынок. Между ними бывали тоже особенные специалисты.

     Так года два  подряд  каждое воскресенье мальчуган  приводил на веревке красивую и ласковую  рыжую собаку по кличке Цезарь, дворняжку, которая  жила на извозчичьем дворе-трактире  в Столешниковом переулке,  и продавал  ее. На другой день собака с перегрызенной веревкой уже была дома и ждала следующего воскресенья. Бывало, что собаку признавали купцы, но доказать было нельзя, и Цезарь снова продавался.

     Яркой группой были борзятники, окружавшие своры борзых  собак,  псовых, хортых  и  паратых  гончих;  доезжачие  в чекменях  и поддевках с  чеканными поясами,  с  охотничьим рогом через плечо, с  арапником и лихо  заломленными шапками.

     По одному виду можно  было понять,  что каждому из них ничего  не стоит остановить коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного  на  лету доспевшей  собакой,  налечь  на  него  всем  телом  и железными руками схватить  за  уши,  придавить к  земле и  держать,  пока не сострунят.

     Они осматривают собак, спорят. Разговор их не всякий поймет со стороны. Так и сыплются слова:
     - Пазонки, черные мяса, выжлец, переярок, щипцы, прибылой, отрыж.

     Вот,  кажется, знакомое  слово  "щипцы",  а это,  оказывается,  морда у борзой так называется.

     Были тут и старики с седыми усами в дорогих расстегнутых пальто, из-под которых виднелся серебряный  пояс на чекмене.  Это - борзятники, москвичи, по зимам живущие в столице, а летом в своих имениях; их с каждым годом делалось меньше. Псовая  охота, процветавшая при крепостном  праве, замирала. Кое-где еще держали псарни, но в маленьком масштабе.

     По зимам охотники съезжались в Москву  на  собачью выставку отовсюду  и уже обязательно бывали на Трубе. Это место встреч провинциалов с москвичами. С рынка они  шли в "Эрмитаж" обедать и заканчивать день или, вернее сказать, ночь у "Яра" с цыганскими хорами, "по примеру своих отцов".

     Ружейные   охотники-москвичи сплоченной   компанией   отправлялись  в трактир "Собачий рынок", известный всем охотникам под  этим названием, хотя официально он назывался по фамилии владельца.

     Трактир  "Собачий  рынок"  был  не на самой площади,  а вблизи  нее, на Неглинном   проезде,   но   считался   на   Трубе.   Это   был   грязноватый трактирчик-низок. В  нем имелся так называемый чистый  зал,  по воскресеньям занятый охотниками.  Каждая их группа на  этот  день имела свой дожидавшийся стол.

     Псовые  и  оружейные  охотники,  осмотрев  до  мелочей  и  разобрав  по косточкам всякую  достойную внимания собаку, отправлялись в свой низок, и за рюмкой водки начинался разговор "по охоте".

     В трактир  то и  дело входили  собачники  со  щенками за  пазухой  и  в корзинках  (с  большими  собаками  барышников  в  трактир  не  впускали),  и начинался осмотр, а иногда и покупка собак.

     Кривой собачник Александр  Игнатьев, знаменитый собачий вор, предлагает желто-пегого пойнтера и убедительно говорит:
     -    От    самого    Ланского    с     Тверского    бульвара.    Вчера достукались. - Поднимает за шиворот  щенка. - Его мать в  прошлом году золотую медаль на выставке в манеже получила. Дианка. Помните?

     Александр Михайлович  Ломовский, генерал, самое  уважаемое  лицо  между охотниками Москвы, тычет пальцем в хвост щенка и делает какой-то крюк рукой.
     - Это ничего-с, Александр Михайлыч. Уж такой прутик, какого поискать.

     Ломовский опять молча делает крюк рукой.
     - Помилуйте, Александр  Михайлыч, не может же этого быть. Мать-то его, Дианка, ведь родная сестра...
     -  Словом,   "родная   сестра  тому  кобелю,  которого  вы,  наверное, знаете", - замечает  редактор журнала  "Природа и  охота"  Л.  П. Сабанеев  и обращается к продавцу:--Уходи, Сашка, не проедайся.  Нашел кого обмануть! Уж если  Александру  Михайлычу несешь собаку,  так помни про хвост.  Понимаешь, прохвост, помни!

     Продавец конфузливо уходит, рассуждая:
     -  Ну,  хоть  убей,  сам никакого порока не  видел! Не укажи Александр Михайлыч  чутошную  поволоку  в прутике...  Ну и как  это  так?  Ведь же  от Дианки... Родной брат тому кобелю...

     Третий  собеседник,  Николай  Михайлович  Левачев,  городской  инженер, известный перестройкой подземной Неглинки, в это время, не обращая ни на что никакого внимания, составлял на закуску к водке свой "Левачевский" салат, от которого глаза на лоб лезли.

     Подходили к этому столу самые солидные московские охотники, садились, и разговоры иногда продолжались до поздней ночи.

     В одно  из  таких воскресений  договорились  до  необходимости устроить Охотничий клуб.  На другой  день был написан  Сабанеевым устав, под  которым подписались во главе  с Ломовским влиятельные люди, и через месяц устав  был утвержден министром.

     Почти все московские охотники, люди со средствами, стали членами клуба, и он быстро вошел в моду.

     Началось  с  охотничьих собеседований,  устройства  выставок,  семейных вечеров, охотничьих  обедов и ужинов  по субботам с  дамами и хорами  певиц, цыганским и русским.

     Но сразу  прохарчились.  Расход  превысил  доход.  Одной  бильярдной  и скромной коммерческой игры  в карты почтенных старичков-охотников  оказалось мало. Штрафов  --  ни копейки,  а  это  главный доход клубов вообще. Для них нужны азартные  игры.  На  помощь явился  М. Л.  Лазарев,  бывший  секретарь Скакового общества, страстный игрок.

     Горячо  взялся Лазарев за дело, и в первый же месяц касса  клуба начала пухнуть  от денег.  Но  главным образом богатеть начал  клуб на  Тверской, в доме, где был когда-то "Пушкинский театр" Бренко.

     И началась азартная игра.

     В третьем  этаже  этого дома, над  бальной  залой  и  столовой, имелась потайная  комната,   до   которой  добраться  по   лестничкам  и  запутанным коридорчикам мог  только свой  человек. Допускались туда только члены клуба, крупные игроки. Игра  начиналась  после полуночи, и штраф к пяти часам  утра доходил до тридцати  восьми  рублей.  Так поздно  начинали играть  для того, чтобы  было  ближе к  штрафу, и  для того,  чтобы было  меньше  разговоров и наплыва  любопытствующих  и  мелких  игроков.  А  крупным  игрокам,  ведущим тысячную игру, штраф нипочем.




Наверх