Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №2 - Электронный журнал «Женщина Москва»

Георгий Колосов «Дым времени» Одно из самых грандиозных суждений, которые я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелкого поэта из Александрии. Он говорит: "Старайся при жизни подражать времени. То есть старайся быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей. Не будь особенно красноречивым, стремись к монотонности." И он продолжает: "Но не огорчайся, если тебе это не удается при жизни. Потому что когда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени." Неплохо? Две тысячи лет тому назад! Вот в каком смысле время пытается уподобить человека себе. И вопрос весь в том, понимает ли поэт, литератор - и вообще человек - с чем он имеет дело? Одни люди оказываются более восприимчивыми к тому, чего от них хочет время, другие - менее. Вот в чем штука.
Иосиф Бродский

Больше 1000 идей для Дома и дизайна интерьера своими руками Опыт отечественный и зарубежный. Мы собирали их для вас более 10 лет.

Авторизация:

Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Регистрация.

Поиск:


Система Orphus


Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №2



Оглавление

Бурлаки

Рассветало, когда мы с Василием Николаевичем Андреевым-Бурлаком вышли от Анны Александровны Бренко. На¬роду на улицах было много. Несли освященные куличи и пасхи. В Богословском и Глинищевском переулках еще обедня не отошла. По Тверской шел народ из Кремля. Ни одного извозчика, ни одного экипажа: шли и по тротуарам, и посреди улицы. Квартира Бурлака находилась в нижнем этаже, вход со двора. Три хорошо обставленные комнаты — кабинет с кроватью, письменным столом и книжным шкафом, столовая с кожаной мебелью, комната большая с большим буфетом и двумя турецкими диванами, и обширная прихожая, где за загородкой помещался его слуга Федор — старик, бывший камердинер его дяди.

Федор уж позаботился накрыть стол: кулич и «баба» от Филиппова, пасха, блюдо крашеных яиц и разные закуски. Федор не спал, он вернулся от заутрени и поддерживал огонь в кипевшем самоваре. Расцеловались со стариком.

—    Вот, Федя, мой друг Владимир Алексеевич, будет жить у нас.
—    Нравится? — спросил   он   меня. — Ну   вот,   завтра  и переезжай.
—    Да я уж переехал. А чемодан завтра принесу.

Мы пили чай, второй раз разговелись, чтобы поддержать компанию  старику,   изображавшему  хозяина   дома.

На другой день я принес свой чемодан аз соседних номеров Голяшкина, излюбленных актерами.

Федор вынул из чемодана черную пару и другую, белую полотняную, летнюю, и повесил их в гардероб. Увидел как-то Бурлак мои белые штаны.

—    Пожалуй,  они   мне впору  будут.  Дай-ка,   померяю... Хорошо, что увидал, а то бы никогда не собрался... Федя, давай мерить.

Оказались впору.
— Широковаты немного, да это еще лучше.

Бурлак вышел в свой кабинет, а я разговаривал с Федей, который брился у окна в своей комнате. Он брился ежедневно, чисто, оставляя только маленькие бачки, разрезанные пополам белым полумесяцем, что очень шло к его строгому, еще свежему лицу с большим лбом, на который наползал мыс густых, коротко остриженных седых волос. Сухой, стройный, он красиво донашивал старые костюмы Бурлака, как будто они были на него сшиты.

—    Матушка, пожалей о своем бедном дитятке! — вдруг раздался вопль сзади меня. Я вскочил и ошалел. В двери кабинета стоял весь в белом человек, подняв руки кверху.

Из-за его ладоней мне не видно было лица...
—    Ну вот, Володя... Сейчас поедем к Конарскому сниматься. Давно собирался, да все штанов не было...

Мы поехали в газетный переулок к фотографу Конарскому. Там Бурлак переоделся, загримировался и снялся в десяти позах в «Записках сумасшедшего». Жутко было смотреть.

Бурлак подарил мне с разными надписями эту коллекцию кабинетных портретов, которые пропали во время моей бродяжьей жизни.

Помню одну; на обороте ее было написано: «Спасибо за твои штаны — получи их изображение, а штанов не отдам — в них всегда читать буду».

Зажили мы у Бурлака по-хорошему втроем. Впрочем, не надолго. Как-то мы пришли от А. А. Бренко рано и стали раздеваться. Вдруг звонок. Федя с кем-то говорит, спорит, и в столовую вваливается седой бородатый мужчина в поддевке и широкополой шляпе.

— Вася, что же это меня не пускают?
—    Александр Иванович! Раздевайся, умывайся и входи.
А ты, Федя, закусить накрой. Да самоварчик.
— Это мой старый приятель Александр Иванович Якушкин. Брат того народника, Павла Якушкина, которого Некрасов упоминает в своей поэме «Кому на Руси жить хорошо». Помнишь?

Павлуша Веретенников...
Пел складно песни русские...

Этот тоже народник, точь-в-точь брат. Я с ним познакомился в Туле, года три назад, когда его вернули из Сибири; живет  в  имении  у родственницы,  под Тулой, близ  Черни. Я был у него там в гостях... Помню только имя этой старой дамы — Елизавета Мордарьевна.

Все это Василий Николаевич рассказал мне, пока гость сопел, фыркал и плескался, умываясь в прихожей.

Часа два просидели и проболтали. Оказалось, что Бурлак его вызвал письмом. Он рассказал о нем А. Л. Бренко, а та предложила выписать старика: дадим ему место контролера.

В Сибири в ссылке Якушкин пробыл пятнадцать лет, а потом его вернули в свою губернию без права въезда в столицы. Это смущало старика.
—    В Москве-то меня не схапают?
—    Ничего, у меня Козлов приятель и Огарев тоже. Это уладим. Только, конечно, оденем тебя по-европейски.

Как-то Бурлак припомнил случай, за который был выслан из Москвы Павел Якушкин, когда он еще был молодым.

Попал П. Якушкин с кем-то из московских друзей на оперу «Жизнь за царя»
¹ в Большой театр. Билеты у них были в первом ряду. П. Якушкин был в козловых сапогах, в красной рубахе и щегольской синей поддевке.

Публика первых рядов косилась на него. Он сидел рядом с своим другом, весьма уважаемым известным профессором. Все бы хорошо, но в антрактах они ходили в буфет и прикладывались. Наконец, запели на сцене:
После битвы молодецкой Получили мы царя...

П. Якушкин встал и, грозя кулаком на сцену, гаркнул на весь театр:
—    Говорил вам, что драка до добра никогда не доведет!..

Летом труппа А. А. Бренко играла в Петровском казенном театре. Огромное несуразное здание с большой, прекрасной сценой. Кругом обширный сад, огороженный глухим забором. В саду буфет и эстрада для оркестра военной музы¬ки. Репертуар и труппа — как зимние.

Играли шесть дней в неделю, а по субботам и накануне больших праздников спектакли не разрешались.

По субботам у А. А. Бренко на ее даче, около Соломенной сторожки, были многолюдные обеды, на которых присут¬ствовали московские знаменитости. В обыкновенные дни тоже садились за стол человек пятнадцать, в том числе А. И. Якушкин, уже в черном пиджаке, и Васильев.

¹ Опера   М.  И.   Глинки   «Иван   Сусанин».




Наверх