Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №2 - Электронный журнал «Женщина Москва»

Георгий Колосов «Дым времени» Одно из самых грандиозных суждений, которые я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелкого поэта из Александрии. Он говорит: "Старайся при жизни подражать времени. То есть старайся быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей. Не будь особенно красноречивым, стремись к монотонности." И он продолжает: "Но не огорчайся, если тебе это не удается при жизни. Потому что когда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени." Неплохо? Две тысячи лет тому назад! Вот в каком смысле время пытается уподобить человека себе. И вопрос весь в том, понимает ли поэт, литератор - и вообще человек - с чем он имеет дело? Одни люди оказываются более восприимчивыми к тому, чего от них хочет время, другие - менее. Вот в чем штука.
Иосиф Бродский

Больше 1000 идей для Дома и дизайна интерьера своими руками Опыт отечественный и зарубежный. Мы собирали их для вас более 10 лет.

Авторизация:

Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Регистрация.

Поиск:


Система Orphus


Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №2



Оглавление

Восходящая звезда
 
Познакомился я с Петром Платоновичем Мещерским в первые дни моего поступления в Артистический кружок, старшиной которого он был и ведал сценой. Он все вечера проводил в Кружке, приходя поздно только в те дни, когда в Малом театре бывали новые постановки. Днем завтракал в актерских ресторанчиках, «Щербаках», а потом, когда они закрылись, в «Ливорно» и у Вельде. Его знали и любили все актеры, начиная с маленьких, а в Малый театр он приходил, как домой. Его мнения об игре и постановке очень ценились, и его указаний слушались знаменитости. Он был дружен с Островским, Юрьевым, Чаевым, Лесковым и Горбуновым, я видел его в их компании в Кружке неизменно, когда они бывали там. Он приходил рано, садился один за свой любимый стол у камина, рядом с буфетной комнатой, и вскоре к нему подсаживались и драматурги, и актеры, и литераторы, — он был центром для всех. А в «Щербаках» и «Ливорно», где постом все столы были заняты, садился куда придется: пригласить Петра Платоновича к столу хотелось всякому, и он охотно знакомился с приезжими актерами, будь они первые персоны или простые хористы. Все знали театрала князя Мещерского, все знали, что он не любит, когда его титулуют князем.

— А у меня еще имя есть, Петром Платоновичем зовут,— говорил он кому-нибудь из новых знакомых, которые величают его или князем, или, от чего он морщился, вашим сиятельством. Последнего он особенно не любил. За глаза же, и даже в провинции, рассказывая о Москве, актеры хвастались, что у них есть друг в Москве — князь Мещерский. И правда, бедноте он был друг, и к концу поста, когда актеры прожива лись до копейки, он многим помогал деньгами из своих очень небольших   средств.

Он был холост. Жил одиноко в небольшом номере в доме Мосолова, на Лубянке, поближе к Малому театру, который был для него всем с его студенческих времен. Он не играл в карты, не курил, и одна неизменная любовь его была к драматическому искусству и к перлу его — Малому театру. С юности до самой смерти он был верен Малому театру. Петр Платонович Мещерский был действительно потомок обедневшей княжеской семьи. Прекрасно образованный, он существовал переводами, литературным заработком, гонораром за свои пьесы и был в Москве некоторое время мировым судьей. Его камеру охотно посещали газетные репортеры, на¬ходившие интересный материал для газеты. Это был очень остроумный человек, судья, умевший большинство дел решать примирением сторон, никогда не давал в обиду бедняка, чем и прославился среди малоимущего населения столицы. Он ни¬когда не позволял домовладельцу, какого бы высокого ранга тот ни был, выбросить на улицу семью бедняка за невзнос платы. Бывало, так пристыдит богатея, что тот откажется от иска. Если же какая-нибудь купчиха или ерепенистая барыня судится с прислугой, то он вышутит истицу, и вся камера покатывается со смеху. Судил всегда по правде и, в конце концов, снискав любовь и уважение населения, нажил себе врагов среди сослуживцев — судей другого типа и других взглядов.

— Какой-то нигилист, а не князь, — шипели на него родовитые дворяне.

Я служил помощником режиссера в Артистическом кружке. Было 10 часов утра, а репетиция начиналась в двенадцать. Я вышел из подъезда гостиницы Челышева, против фонтана с бронзовыми амурами, работы скульптора Битали. Остановился на углу Китайского проезда и впервые подумал: «То ли дело, если бы этого дурацкого каната не было. Иди по диагонали прямо от подъезда Кружка, а то кружи по тротуарам Малого театра, а потом около колоннады Большого, ровно вдвое дальше». Вот сейчас, когда я пишу эти строки, я благодарю тот самый дурацкий канат. Не будь его, я многое бы потерял в жизни.

День был солнечный. Огороженная площадь была бела, покрыта свежей порошей, хотя на улице снег уже обратился в «ореховую халву».

Стою и разглядываю Аполлона в колеснице на четверке коней.

— Любуетесь Москвой? — сказал остановившийся передо мной высокий человек с проседью, в тонком пальто и модной тогда среди  интеллигенции  драповой  шапочке-пирожком, на манер сербской. Он протянул мне руку, сбросив с нее лайковую перчатку.
— Здравствуйте, Петр Платоиович, — обрадовался я. — Вы, конечно, на репетицию?
— Да, но еще рано, вот и гуляю до двенадцати... День очень хороший.
— И прекрасно. Пойдем в «Щербаки», выпьем кофе. Мы двинулись по тротуару Малого театра к «Щерба кам» на Петровке, против Кузнецкого. Не успели мы сделать двух шагов, как сзади звякнули шпоры и раздался голос:
—  Князь, я вас вчера на бенефисе видел.
— Здравствуйте, Иван Егорович.

Перед моим спутником стоял жандарм в пальто с полковничьими погонами и в синей холодной фуражке. Я невольно застыл перед афишей на стене театра и сделал вид, что читаю. До меня доносились отрывочные фразы полковника, на которые односложно, как-то сквозь зубы, будто нехотя, отвечал князь.

—    Эту  пьесу   следует   запретить.   Довольно уже   разной нигилятины и своей, а то еще и переводная... Да там прямо призыв к бунту. Играли прекрасно... Ну, да только она все-таки  с  душком.  Читает  на   вечеринках  запрещенные  стихи. Некрасова читает... Князь что-то ответил, а я не расслышал. Щелкнули шпоры, и высокая фигура в сером пальто за¬металась рядом с канатом.

—    Это главный московский жандарм. Хитрая бестия. Идет к себе в канцелярию.
 К театральному подъезду, скрипя по снегу железными шинами высоченных колес, дребезжа каждым винтиком, подползла облезлая театральная карета, запряженная парой разномастных местных «кабысдохов». Кучер в рваном, линючем армяке, в вихрастой плешивой шапке, с подвязанной щекой остановил своих дромадеров, к великой их радости, у подъезда.

Из кареты легко выпрыгнула стройная девушка в коротенькой черной шубке с барашковым воротником и такой же низенькой шапочке, какие тогда носили учительницы. Передо мною мелькнул освещенный солнцем нежный розовый про филь. Она быстро нырнула в подъезд Малого театра — толь ко  остались в  памяти  серые валенки,   сверкнувшие из-под черной юбки.
— Вы видели? положив мне руку на плечо, сказал мой спутник.
—    Славная барышня, уж очень у нее движения легки...
Вся радостью сияет.
—    Еще бы, в балете была. Да не в том дело... А вот вы ерно сказали: вся радостью сияет... Это она после вчерашнего. Вы знаете, кто это? Это восходящая звезда.
— Не знаю.
—    Ну так знайте, что эту встречу вы не раз в жизни своей вспомните... Это наша будущая великая трагическая актриса.

Я вчера только окончательно убедился в этом... Не забудьте же: это Ермолова!

И всю дорогу до «Щербаков», и сидя вдвоем за ранним завтраком еще в пустом почти зале, он говорил, и я в первый раз в жизни был очарован таким человеком и таким разговором. Впрочем, я молчал и, кажется, только единственный вопрос и предложил: «О ком говорил жандарм? Кто это «она с душком»?!» Задал этот вопрос, а сам думаю с трепетом сердца: «Уж не Ермолова ли?»

Оказалось, что именно о ней речь шла. Жандарм возмутился. Она выбрала для бенефиса революционную пьесу, он и припомнил ее участие на студенческих вечерах. Князь про¬должал о бенефисе. Рассказал сюжет «Овечьего источника», рассказал о детстве Ермоловой, о ее дебюте, о ее нарастав¬шем успехе.
—    И  только  вчера   я   неопровержимо убедился  в этом.




Наверх