Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №1 - Электронный журнал «Женщина Москва»

Георгий Колосов «Дым времени» Одно из самых грандиозных суждений, которые я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелкого поэта из Александрии. Он говорит: "Старайся при жизни подражать времени. То есть старайся быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей. Не будь особенно красноречивым, стремись к монотонности." И он продолжает: "Но не огорчайся, если тебе это не удается при жизни. Потому что когда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени." Неплохо? Две тысячи лет тому назад! Вот в каком смысле время пытается уподобить человека себе. И вопрос весь в том, понимает ли поэт, литератор - и вообще человек - с чем он имеет дело? Одни люди оказываются более восприимчивыми к тому, чего от них хочет время, другие - менее. Вот в чем штука.
Иосиф Бродский

Больше 1000 идей для Дома и дизайна интерьера своими руками Опыт отечественный и зарубежный. Мы собирали их для вас более 10 лет.

Авторизация:

Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Регистрация.

Поиск:


Система Orphus


Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №1



Оглавление
Под землей

Иду как-то по Яузскому бульвару. Передо мной движется фигура человека, сплоить облепленная грязью, от сапог до фуражки, будто его только что протащили по луже, хотя гря¬зи в этот летний солнечный полдень кругом не видно. Он идет шагах в десяти от меня, и я слышу запах дыма прекрас¬ной гаванской сигары. Что такое? Догоняю, действительно гаванна, с не снятым еще красным колечком, в белой пухлой руке, сверкнувшей бриллиантом. Это оказался городской ин¬женер В. А. Бабин, с которым мы знакомы не были, но не раз встречались и знали друг о друге.

— Вот очень кстати наша встреча... Я вам покажу кое-что интересное для вас и о чем еще в печати не было ни строчки.

Оказывается, что Бабин роет артезианский колодец, что уже в заложенные на протяжении 216 сажен чугунные трубы идет прекрасная вода, что в Серебряническом переулке устроена водокачка, что с Яузского бульвара, где торчит над колодцем бревенчатый сарай, под Николо-Воробьинским переулком, на глубине пятнадцати сажен проводится до водокачки подземная штольня, соединенная с поверхностью шахты.

И вот через несколько минут я в сарае па Яузском бульваре.

Мой проводник зажег свечу. Перед нами черное отверстие шахты, обложенное досками. Над ним — канат с крюком. Кругом весь пол усыпан влажными осколками и грязью. У самого края шахты, на рельсах, пустой вагончик, облеплен¬ный той же грязью. Слева в шахту спускалась деревянная коленчатая лестница с перилами и мало-помалу уходила в мрак подземелья.

С каждым шагом вниз пламя свечи становилось ярче и вырисовывало на бревенчатой стене наши силуэты. Дневной свет не без борьбы уступал свое место слабому пламени свечи.
Меня обдавало все более и более холодной, до костей пронизывающей сыростью. А тихо было, как в могиле. Только ручей под ногами шумел, да вторили ему десятки ручейков, выбивавшихся из каменной стены. Передо мной был низкий и, казалось, бесконечный темный коридор. Я взглянул вверх.

Над головой виднелось узенькое окошечко синеватого дневного света: это было отверстие шахты, через которое мы спу¬стились. Узкая лестница поднималась вверх какими-то стран¬но освещенными зигзагами и серебрилась на самом верхнем колене.
Через секунду открылось четырехугольное отверстие горизонтального прохода, проложенного динамитом. Это — штольня.

Самое черное сукно все-таки носит на себе следы дневного света. Л здесь был в полном смысле нуль солнечного света.

Мерцавшая и почти ежеминутно гаснувшая у меня в руках свечка слабо озаряла сырые каменные, с деревянными рамами стены, с которых бежала мелкими струйками вода. Вдруг впереди что-то загремело, и в темной дали обрисовалась чер¬ная масса, двигавшаяся нам навстречу. Это был вагон. Он с грохотом прокатился мимо нас и замолк. Опять та же мертвая тишь.

Бревенчатые стены штольни и потолок стали расплываться, контуры стушевались, и мы снова оказались в темноте. Мне показалось, что свеча моего проводника погасла, но я ошибся. Он обернулся ко мне, и я увидел крохотное пламя, лениво обвивавшее фитиль. Справа и слева на пространстве немного более двух протянутых рук частым палисадом стояли бревна, подпиравшие потолок. Между ними торчали острые камни. Они были покрыты липкой слизью. Сверху капала во¬да и журчала под ногами.
— Вот градусник,— сказал мой проводник. — Показывает всего семь градусов днем и ночью. Зимой бывает теплее. Босяки с Хитрова зимой раза два приходили, ночевать проси¬лись!
Свечка погасла.

Впереди, верстах как будто в двух, горела какая-то тусклая, красно-желтая звезда, но горела без лучей, резко очер¬ченным овалом. Через десять шагов мы уже были около нее; двухверстное расстояние оказалось оптическим обманом. Это дымила маленькая лампочка без стекла. Мы миновали ее.

Вдали опять такой же точкой заалел огонек другой лампы. Впереди нас послышались глухие удары, которые вдруг сменились страшным, раздавшимся над головой грохотом, будто рухнул каменный свод. «Это над нами по мостовой проехала пролетка», — объяснил мне спутник.

Дышать было нечем. Я знал, что воздух накачивают сюда особым аппаратом с мостовой Николо-Воробьинского переулка, но не знал, много ли еще надо идти вперед, чтобы дойти до устья благодетельной трубы.

Вдали, откуда-то из преисподней, послышались неясные, глухие голоса. Они звучали так, как будто люди говорили, зажав рот руками. Мы слышали эхо этих голосов. Чувствовалось, что мы не одни в этом подземелье, что есть еще живые существа, еще люди. Раздавались мерные глухие удары.

Блеснули две звездочки, но уже тусклее. Значит, впереди еще меньше кислорода, дышать будет трудней. Наконец, как в тумане, показалась освещенная лампой желтая стена, около которой копошились темные человеческие фигуры. Это бы¬ли рабочие.
Почва под ногами менялась, то выступала из воды, то снова.погружалась в нее. Местами бревна в стенах расступались и открывали зиявшее отверстие — западню, в которую прята¬лись рабочие при взрыве динамитом твердой породы. Не успел я заглянуть в нес, как до меня донеслось:
—    Эй, кто там, сейчас подпалим!
—    Вот сюда!—торопливо толкнули меня в западню.

Подпалив фитили, рабочие побежали к отверстию, тяжело хлюпая по воде. К нам присоединился инженер, производивший взрывы, с утра до ночи находившийся под землей.

Тут и познакомились литератор с инженером — ощупью. Нас было пятеро. Все мы плотно прижались к стене, а один стал закрывать отверстие западни деревянной ставней. До нас доносился сухой треск горящих фитилей.

Я из любопытства немного отодвинул ставню и просунул голову, но рабочий быстро отдернул меня назад.
— Куда суешься — убьет! Во какие Сахары полетят!

Он раздвинул руки и задел меня мокрым рукавом по лицу, а другой рукой по плечу, желая показать величину «сахаров».

Не успел он договорить, как раздался страшный треск, за ним другой, потом третий, затем оглушительный грохот каких-то сталкивавшихся масс, — и мимо нас пролетела груда осколков и глыб.

Сильным ударом камня ставню вышибло и отбросило на середину тоннеля.

Мы вышли из западни. И без того Душный воздух был теперь наполнен густыми клубами динамитных паров. Лампы погасли. Мы очутились в полном мраке.

Ощупью, по колено в воде, промокшие насквозь от капели сверху, стараясь не сбиться с деревянной настилки, мы пошли к камере. Я попробовал зажечь спичку, но она погасла.

Мы были на глубине тридцати метров под улицами Москвы, под мостовой Николо-Воробьинского переулка.




Наверх