Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №1 - Электронный журнал «Женщина Москва»

Георгий Колосов «Дым времени» Одно из самых грандиозных суждений, которые я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелкого поэта из Александрии. Он говорит: "Старайся при жизни подражать времени. То есть старайся быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей. Не будь особенно красноречивым, стремись к монотонности." И он продолжает: "Но не огорчайся, если тебе это не удается при жизни. Потому что когда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени." Неплохо? Две тысячи лет тому назад! Вот в каком смысле время пытается уподобить человека себе. И вопрос весь в том, понимает ли поэт, литератор - и вообще человек - с чем он имеет дело? Одни люди оказываются более восприимчивыми к тому, чего от них хочет время, другие - менее. Вот в чем штука.
Иосиф Бродский

Больше 1000 идей для Дома и дизайна интерьера своими руками Опыт отечественный и зарубежный. Мы собирали их для вас более 10 лет.

Авторизация:

Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Регистрация.

Поиск:


Система Orphus


Владимир Гиляровский "Москва и москвичи" часть №1



Оглавление

     На Сухаревке жулью в одиночку делать нечего. А  сколько  сортов всякого жулья! Взять хоть  "играющих": во  всяком  удобном уголку садятся  прямо  на мостовую  трое-четверо и открывают  игру  в три  карты - две  черные,  одна красная. Надо  угадать красную. Или  игра в  ремешок:  свертывается  кольцом ремешок,  и  надо гвоздем  попасть  так, чтобы  гвоздь остался в ремешке. Но никогда никто  не  угадает красной, и никогда гвоздь  не  останется в ремне. Ловкость рук поразительная.

     И  десятки  шаек  игроков  шатаются по Сухаревке,  и  сотни  простаков, желающих нажить, продуваются до  копейки. На лотке  с гречневиками тоже своя игра;  ею  больше  забавляются  мальчишки  в  надежде  даром съесть  вкусный гречневик с постным маслом. Дальше ходячая лотерея -- около нее тоже жулье.

     Имеются жулики и покрупнее.

     Пришел, положим, мужик  свой  последний полушубок продавать. Его  сразу окружает шайка барышников. Каждый торгуется, каждый дает свою цену. Наконец, сходятся в цене. Покупающий неторопливо лезет в карман, будто за деньгами, и передает купленную вещь соседу. Вдруг сзади мужика шум, и все глядят туда, а он  тоже  туда оглядывается. А полушубок  в  единый  миг,  с  рук на руки, и
исчезает.

     - Что же деньги-то, давай!
     - Че-ево?
     - Да деньги за шубу!
     -  За  какую? Да  я ничего и  не  видал! Кругом хохот,  шум. Полушубок исчез, и требовать не с кого.

     Шайка сменщиков: продадут золотые часы, с  пробой, или настоящее кольцо с бриллиантом, а когда придет домой покупатель, поглядит - часы  медные и без нутра, и кольцо медное, со стеклом.

     Положим, это еще Кречинский делал.  Но Сухаревка выше Кречинского. Часы или булавку  долго ли подменить! А  вот подменить дюжину  штанов - это  может только Сухаревка. Делалось это так: ходят малые по толкучке, на плечах у них перекинуты связки штанов, совершенно новеньких, только что сшитых, аккуратно сложенных.

     - Почем штаны?
     - По четыре рубля. Нет, ты гляди, товар-то какой... По случаю аглицкий кусок попал. Тридцать шесть пар вышло. Вот и у него, и у него. Сейчас только вынесли.
    
Покупатель и у другого смотрит.
     - По три рубля... пару возьму.
     - Эка!
     - Ну, красненькую за трое... Берешь?
     -  По  четыре...  А  вот  что,  хошь  ежели, бери  всю  дюжину  за три красных...
    
У покупателя глаза разгорелись: кому  ни предложи, всякий купит по три, а то и по четыре рубля. А  сам у того и другого смотрит и  считает, - верно, дюжина. А у третьего тоже кто-то торгует тут рядом.

     Сторговались за четвертную.  Покупатель  отдает   деньги,   продавец веревочкой связывает  штаны...  Вдруг  покупателя кто-то  бьет  по  шее. Тот оглядывается.

     - Извини, обознался, за приятеля принял!

     Покупатель получает штаны и уходит. Приносит домой.  Оказывается,  одна штанина сверху и одна снизу, а между ними - барахло.

     Сменили пачку, когда он оглянулся.

     Купил "на грош пятаков"!

     Около селедочниц, сидящих  рядами и  торгующих вонючей  обжоркой, жулья меньше;  тут  только   снуют,  тоже  шайками,  бездомные  ребятишки,  мелкие карманники  и  поездошники,  таскающие  у  проезжих  саквояжи  из  пролеток. Обжорка--их любимое место,  их биржа. Тухлая колбаса в  жаровнях,  рванинка, бульонка,  обрезки, ржавые сельди,  бабы  на  горшках с тушеной картошкой... Вдруг ливень.  Развал  закутывает рогожами  товар. Кто может,  спасается под башню.  Только  обжорка  недвижима--бабы поднимают  сзади подолы и окутывают голову... Через несколько минут опять голубое  небо, и толпа опять толчется на рынке.

     После дождя и в дождь особенно хорошо торгуют обувью.

     В одну из  палаток  удалось  затащить  чиновника  в  сильно  поношенной шинели. Его долго рвали пополам  два торговца -- один за правую руку, другой за левую.

     За  два рубля  чиновник  покупает  подержанные  штиблеты,  обувается  и уходит, лавируя между лужами.

     Среди торговцев - спор:
     - Не дойдет!
     - Дойдет!
     - На пару пива?
     - На скольки?
     - На четверть часа.
     - Пошло.
     - Нет, бриться идет!

     Чиновник  уселся на тумбу  около  башни.  Небритый и  грязный цирюльник мигнул вихрастому мальчишке, тот схватил немытую банку из-под мази, отбежал, черпнул из лужи воды и  подал. Здесь бритье стоило три копейки, а стрижка - пять.

     По  утрам, когда  нет  клиентов, мальчишки обучались  этому  ремеслу на отставных  солдатах,   которых   брили  даром.  Изрежет  неумелый  мальчуган несчастного, а тот сидит и терпит, потому что в билете у него написано: "бороду брить,  волосы  стричь,  по миру не ходить". Через неделю опять солдат просит побрить!

     -  Ну,  недорезанный, садись!  -- приглашает его  на тумбу  московский Фигаро.

     Я любил  останавливаться и  подолгу смотреть на эту  галдящую  орду,  а иногда и отдаваться воле зазывал.

     Идешь по тротуару мимо лавок, а тебя за полы хватают.
     - Пожалте-с, у нас покупали!
   
 Тащат и тащат. Хочешь не хочешь,  заведут в  лавку. А там  уже обступят другие приказчики: всякий свое дело делает  и свои заученные слова  говорит. Срепетовка ролей  и  исполнение удивительные. Заставят пересмотреть,  а то и примерить все: и шубу, и пальто, и поддевку.

     - Да ведь мне ничего не надо!
     -  Теперь не надо.  Опосля  понадобится.  Лишнее знание  не  повредит.

Окромя пользы, от этого ничего. Может, что знакомым понадобится, вот и знаете,  где купить, а каков товар
- своими глазами убедились.

     Шумит зазывала на улице у лавки.

     Идет строгая дама.
     -   Сударыня!  У   нас  покупали.  Для  супруга   пальто,  для   деток поддевки-с...

     Дама гордо проходит мимо. Тон зазывалы меняется.
     - Сударыня, сударыня! Из брюк чего-нибудь не желаете ли!.. - кричит ей вдогонку при общем хохоте зазывала и ловит новых прохожих.

     А какие там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил на масленицу и пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было  под  сорок, жил  он  с  мальчиков  у  одного  хозяина. Звали его  Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения - Макариевич.

     У лавки солидный и важный,  он был в балагане неузнаваем с своей  седой подвязанной бородой. Как заорет на все поле:

     - Рррра-ррр-ра-а! К началу! У нас Юлия Пастраны
¹ - двоюродная  внучка от облизьяны! Дыра на боку, вся в шелку!..-- И пойдет и пойдет...

     Толпа уши развесит. От всех балаганов сбегаются  люди "Юшку-комедианта" слушать. Таращим и мы на  него глаза, стоя в темноте и давке, задрав головы. А он седой бородой трясет  да над  нами же  издевается. Вдруг  ткнет в толпу пальцем да как завизжит:

     -  Чего ты чужой карман шаришь?  И все  завертят  головами,  а  он уже дальше: ворону увидал - и к ней.
     - Дура ты дура! Куда тебя зря нечистая сила прет... Эх ты, девятиногая буфетчица из помойной ямы!.. Рр-ра-ра! К началу-у, к началу!

     Сорвет бороду, махнет ею над головой и исчезнет вниз.

     А через минуту опять выскакивает, на ходу бороду нацепляет:
     -  Эге-ге-гей! Публик  почтенная, полупочтенная  и которая  так  себе! Начинайте торопиться, без вас не начнем. Знай наших, не умирай скорча.

     Вдруг остановится, сделает серьезную физиономию, прислушивается.

     Толпа замрет.
     - Ой-ой-ой! Да никак начали! Торопись, ребя!
    
И балаган всегда полон, где Юшка орет.
    
Однажды, беседуя с ним за чайком,  я удивился тому, как  он ловко умеет владеть толпою. Он мне ответил:

     - Это что, толпа - баранье стадо. Куда козел, туда  и она. Куда  хочешь повернешь.  А  вот  на  Сухаревке  попробуй!   Мужику  в  одиночку  втолкуй, какому-нибудь коблу  лесному, а еще  труднее - кулугуру  степному, да заставь его в лавку  зайти, да уговори его ненужное  купить. Это, брат, не с  толпой под Девичьим, а  в сто раз потруднее! А  у меня за тридцать лет на Сухаревке никто мимо лавки не прошел. А ты--толпа. Толпу... зимой купаться уговорю!

     Сухаревка была особым  миром,  никогда более не повторяемым. Она вся  в этом анекдоте:
    
Один   из   посетителей  шмаровинских   "сред",   художник-реставратор, возвращался в одно из воскресений с дачи и  прямо с вокзала, по обыкновению, заехал на Сухаревку, где и  купил великолепную  старую вазу, точь-в-точь под пару имеющейся у него.

     Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое ценное сокровище!

     А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали его квартиру.
    Он купил свою собственную вазу!

¹ Женщина  с  бородой, которую  в  то  время  показывали  в  цирках  и балаганах.
Оглавление

Нищие

Московское купечество грошовыми подачками только разводило нищих.

В Замоскворечье были старики-купцы, как, например, Заборов, который два раза в году, в дни именин — своих к жены, готовил у себя на дворе обед: щи с говядиной и кашу.

Нищие знали эта дни, являлись — иногда до тысячи и больше человек — и обедали, хлебая из деревянных чашек, только ложки должны были Приносить свои.

Кроме того, такие «поминовенные обеды» в Рогожской и Таганке устраивались для нищих по случаю смерти какого-нибудь «серого» миллионера его наследниками, по завещанию тятеньки или дедушки.

Впрочем, чаще в этих случаях подавали деньгами — от пятачка до гривенника, что тоже собирало сотню-другую местных нищих.

На углу Малого Кисельного переулка и Рождественского бульвара вагон конки останавливается против роскошного особняка, с подъезда которого на пассажиров империала грозно смотрят два льва, охраняющие дорогие резные двери, отделанные бронзой.

Я всегда ездил не за пятак, внутри вагона, а за три копейки, на империале, любуясь с крыши вагона видами Москвы и наблюдая уличные картинки, бегущие перед глазами. От Петровских ворот спускаемся к Эрмитажу в воскресный летний день — и вся широкая Трубная площадь пестрит па солнышке народом. По воскресеньям Трубная площадь представляла собой собачий и птичий рынок. Еще издали слышен гул, а поближе выявляется разнообразие всевозможных звуков — и собачий лай, и пение певчих птиц, висящих на рогатках в сотнях клеток, и гоготанье гусей, и бормотанье индюков, и визг ругающихся торговок, и густой мат.

Пассажиры продолжают свои разговоры о доме со львами, начатые еще от самой Трубы, и охотно слушают какого-нибудь очевидца-рассказчика, украшающего свои сообщения цветами красноречия.

Уж отцепились форейторы¹
и ускакали вниз на площадь, за новым вагоном, конка пересекла Сретенку, Мясницкую, едет по Чистым прудам, а к рассказчику все тянутся пассажиры-слушатели. Благо здесь, на империале, не подойдет ни один городовой, как на улице, где чуть пять-шесть человек сойдутся — глядь, и городовой вырос:
—    Почему такое? Почему народ собрамшись! Не толпись!

И за свисток рукой...

Всегда на конке велись разговоры при виде этого дома, и каждый по-своему врал. Только одно верное и говорили, что этот дом принадлежит сибиряку-миллионеру Губкину, главе самой крупной в то время чайной фирмы.

Он выстроил этот роскошный дом для себя и жил в нем один (семьи у него не было), и все досталось после смерти родственникам... Потом рассказы шли о том, как народ передавили около дома, а там уже разные легенды — сегодня одну, а завтра другую слышишь... по фантазии рассказчика.

—    Это случилось 28 ноября   1883 года. Накануне умер старик Губкин. Вечером об этом пронюхали нищие и стали толпиться у ворот. Управляющий роздал им по двугривенному и велел приходить завтра утром.
—    Завтра по рублю оделять будем!..
 
Весть о миллионере-покойнике вмиг разлетелась по всем ночлежкам и нищенским притонам. Все поверили. Слышали ведь от самих получивших по двугривенному, что завтра по рублю раздавать будут. Тревожно провели нищие эту ночь и еще до рассвета хлынули на Рождественский бульвар, чтоб успеть по нескольку раз получить подаяние. Еще затемно толпы переполнили проезд бульвара. Сотни нищих бежали со всех рынков, ночлежек и окраин.

От Сретенских ворот до Трубы многотысячная толпа забила проезд; к великой радости торговцев пышками и пирожками и к ужасу осажденных богачей, населявших сплошь особняки по этой стороне Рождественского бульвара... Они были в безвыходном положении: ворота отворить нельзя.

А. в доме покойника все чувствовали себя, как в осажденной крепости. Счастье, что железные решетчатые ворота, как и весь дом, были выстроены на тысячелетие... Ворота содрогались от напора десятитысячной толпы, просившей, кричавшей, ругавшей хозяина.

Набег нищих был так стремителен, что полиция, никак не ожидавшая такого наплыва, не приняла никаких мер... Катастрофу не предупредили, она неминуемо должна была случиться и случилась. Ворота все еще не отпирали. Просунутые сквозь решетку в руки нищих несколько горстей двугривенных окончательно взорвали голодных нищих. Каждый стремился пролезть вперед, а получивший стремился вы¬рваться назад.

И теперь тротуар у этого дома слегка возвышается над мостовой, а тогда он был очень высок — выше полуметра.

С мостовой влезали нищие, хватаясь за платье стоявших выше, и падали вместе с оторванными гнилыми лохмотьями.

Кто-то из передних вдруг обрадовал толпу окриком:
—    Подавать начали!..
—    По рублю!
—   
Взвыли осаждающие. Как один человек, рванулись вперед, давя друг друга... Кое-кого стащили с тротуара, топтали лежащих.
—    Задавили!.. Смерть пришла... Спасите!.. Ой-ой!..

Жуткие  вопли,   рев   и   предсмертные  стоны  задавленных слились в звериный вой. Толпа ломилась вперед. Задние давили на ворота. Согнули железные запоры, — потом пришлось их распиливать, чтобы отворить ворота во двор...

Под коней выросли толпы полиции, прискакали жандармы из Петровских казарм... Нищие упорно стремились вперед... Никто не хотел отказаться от обещанного рубля. Азарт нищих раскалился. Поодиночке пришлось отрывать каждого от толпы... Дворники лупили их метлами, городовые — ножнами, жандармы — плетью, а нищие стояли, как впаянные... В результате — увезли два воза опорок, шапок, лохмотьев... Увез¬ли ранним утром две пожарные фуры трупов, задушенных, изломанных. Сотни изувеченных расползались по соседним улицам и падали, падали. Их десятками увозили в приемный покой и по больницам.

Часа через два в анатомическом театре лежало одиннадцать жертв, поднятых на месте давки, больше стари¬ки и старухи, а между ними — девочка-подросток лет пятнадцати.

В полицейских «часовнях» при приемных покоях набралось еще с десяток трупов, поднятых в ближайших переулках, на дворах и на Цветном бульваре, куда они доползли и где умерли без всякой помощи.

¹ Мальчуганы-форейторы скакали в гору, кричали на лошадей, хлестали их конном повода и хлопали по бокам ногами в сапожищах, едва влезавших в стремя. Бывали случаи, что форейтор падал с лошади. А то. лошадь поскользнется и упадет, а ноги в огромном сапоге или — зимнее дело — в валенке из стремени не вытащишь. Никто «фалеторов», как их часто называли, не учил ездить, а прямо по приезде из деревни садили на коня: езжай! А лошади были нередко разбиты на ноги от скачки в гору по булыгам мостовой и всегда измученные и недокормленные, Такими же были и «фалеторы». (Прим. автора.)




Наверх