Уважаемые читатели! Приглашаем Вас стать соавторами нашего журнала и завести блог. Каждый человек узнает за свою жизнь что-то особенное, бесценное. Но об этом его так и не спрашивают… А для нас это очень важно! Подробности жизни, нюансы отношений, случайные разговоры, то, что вас удивило, заинтересовало, о чем вы задумались… Наши блоги дадут Вам возможность поделиться этим с внимательной заинтересованной аудиторией. И Ваши наблюдения, открытия не пропадут!
Как-то прошлой весной произошла со мной история вполне обыкновенная. Но для меня это стало особой возможностью какого-то внутреннего очищения и обретения себя. Впервые за долгие годы. Произошла эта история в одной крошечной, домов в двадцать, деревушке. Деревня эта, затерявшаяся в белоснежных меловых холмах где-то на юго-востоке Воронежской области, носит красивое название Белая. Началось все с того, что в этой самой Белой деревне умерла маленькая сухая старушка. Моя бабушка. Марья Андреевна. Жизнь ее, полную забот и тревог, едва ли можно назвать счастливой. Ранний брак. Крепкий во всех смыслах этого слова, и скорый на руку муж. Да к тому ж человек крайне увлекающийся. И, по рассказам очевидцев, большой любитель ночлега в силосной яме в обнимку с «четвертью» паточного самогона. Были у бабушки, кроме мужа, двое сыновей и девять внуков, бесчисленное количество невесток и правнуков. Некоторые из них странным образом умели возбудить в бабушке особенную к себе симпатию. Да так, что она не только сносила от них побои и унижения, но и исправно платила алименты на правнуков из своей колхозной пенсии. По причинам, неизвестным ни мне, ни кому бы то ни было, я никогда не входила в число людей, дорогих ее сердцу. Я вообще никуда не входила, не вписывалась и ни с чем не ассоциировалась в сознании Марьи Андреевны. Мы виделись лишь однажды на Пасху. И ровно через год в ясный апрельский день она умерла от кровоизлияния в мозг…
Часов около трех по полудни мы с моей тетей (про себя я зову ее сестрой) Ириной стояли в длинном и унылом больничном коридоре. Ждали приема в ординаторской одного из отделений больницы, что на девятом километре Задонского шоссе. По причине подорванного здоровья необходима была консультация у тамошнего «светила». Ира напросилась в провожатые, тем более что она сама долгое время пользовалась услугами этого доктора……. Больничную тишину прервал звонок на мобильный. Знакомый мне голос, из-за некачественной связи, то пропадал, то появлялся в трубке шипящим эхом. Он сообщил, что со мной хочет поговорить отец. Но для этого я должна сама срочно ему позвонить.
Крайне редко мне доводилось делать это, еще реже видеться с родителем. Бывало это раза два в год, не чаще, в лучшем случае три. Так случилось в жизни моей семьи. Отец просто появлялся, и, не глядя в глаза, и редко о чем спрашивая, совал разноцветные бумажки в мои сжатые кулачки. Это было мерой той любви, которую он мог мне дать. Он просто не знал, не мог знать и не мог чувствовать, как маленькое сердце переставало биться, когда эти кулачки разжимались и от папы оставались только эти засаленные бумажки.
Набирая бесконечно длинный номер, я уже твердо знала, что что-то произошло. Важное и неприятное. Внутри меня все ныло от дурного предчувствия.
- Бабушка умерла – сдавленно прохрипел он в трубку. – Я уже в деревне. Похороны завтра в час. Здесь нужна помощь. Что-то организовать, приготовить…- Он мялся, словно не мог произнести чего-то. А может, не хотел признаваться в собственной подавленности, беспомощности, покинутости. Наконец он выдал – Я здесь совсем один. Никого нет. Ни Марии, ни тети Лиды…Ты приедешь? Когда ты приедешь?
- Завтра.
Я положила трубку. В душе кипело. Как могла нынешняя семья оставить его в такую минуту? Жена, трое взрослых детей, сын, две дочери, зятья. И никого рядом. А как же другие? И никто не приедет проститься…
Пожилая докторица приглашает в кабинет. Смотрит внимательным цепким взглядом. Как смотрят обычно врачи и художники. Делает надо мной пассы руками, все время что-то щупает. Заметив бледность на моем лице, она спешит уложить меня на кушетку, то и дело ласково приговаривая:
- Это ничего, милочка, та-а-ак, поднимаемся, ручки на пояс, та-а-ак, все будет хорошо-о-о, деточка, надо бы провести обследование…
Я соглашаюсь и понимаю, что бессовестно лгу. Глядя ей прямо в глаза, обещаю прийти завтра.
Через четверть часа, покинув больничный корпус, мы несемся через посадку к остановке. Я уже не слышу голоса Ирины. По венам бежит что-то похожее на электрический ток. В голове идет напряженная работа. «Сейчас заеду на Клиническую, нужен венок, нет, лучше корзинка, желтые вполне подойдут… Следом автовокзал… и первым же рейсом… Потом в храм, сорокоуст, свечи… да не забыть захватить с собой Псалтырь».
Утро следующего дня выдалось туманным. Еще никогда прежде я не видала такого тумана. Так и стоит перед глазами дорога через Чернавский мост. Вокруг белым-бело. Все исчезло. Никакой воды, ни единой постройки. Повсюду только белые рваные клочья тумана. Они густо укрыли собой землю, и воду, и все что на поверхности, словно желая спрятать от моего взора все несовершенство этого мира, всю его тленность и тщету. То было зрелище завораживающее и пугающее. И казалось мне, будто везет меня автобус через мост не на тот берег, а прямиком на тот свет.
Однако ехать со мной вызвалась мама. Она сидит в кресле рядом. В светлом плаще и с пышной веткой живых белых лилий склонила голову на грудь и, кажется, дремлет. Ее присутствие успокаивает меня.
Доехав через три часа до райцентра, прямо на вокзале покупаем какую-то снедь. Помню плоские жареные пирожки размером с тарелку, которые бойкая торговка достает из алюминиевого бидона и складывает в мамину сумку. В автомобильном гуле снуют лица, чемоданы, катятся тележки. Теперь нам ехать каких-то минут двадцать. Но ждать рейсовый автобус за недостатком времени мы не можем. Времени на страхи тоже нет. И водитель такси с яркой кавказской внешностью уже согласно кивает головой, отворяя перед нами дверцы своего старенького жигуленка. Мы едем в абсолютном молчании. Увидав цветы и венок, водитель не смеет прерывать молчание ни музыкой, ни болтовней. Но вот в левой части лобового стекла мелькнула сквозь защитку из тополей гряда белоснежных холмов. Показались кособокие сараи, ветхие заборы, деревянные избы, крытые шифером. И уже через десять минут мы стоим перед забором из оцинковки.
Вспышкой пронеслось в моей голове воспоминание детства. Мне двенадцать. Мы идем втроем с мамой и братом на маленькое хуторское кладбище из соседнего села, в котором тогда жила еще бабушка моей мамы. Мы любили ездить к ней на летние каникулы. Наш путь лежит как раз через Белую деревню. Мама предлагает зайти и проведать папиных родителей. Подходим к дому со свежевыкрашенными ставнями изумрудного цвета. Но ручка на калитке отчего-то не поддается. Заперто. Наш стук в дверь сопровождается звонким лаем соседских собак. Из-за забора доносится какая-то возня. Дверь калитки остается неподвижной. Тогда мы, барабаня по стеклу, пытаемся заглянуть в окно с распахнутыми ставнями. Не видно ничего, кроме густых тюлевых узоров. Возня стихает, и мы слышим только заливистый собачий лай. С тем и уходим. Увы, раны детства живучи.
На этот раз калитка распахнута настежь. Во дворе какое-то движение. Женщины что-то носят в тазах и кастрюлях из хаты в стоящую особняком летнюю кухню и обратно. Деловито суетится отец с какими-то досками. Он встречает нас благодарностью в глазах. Ведет в дом. В сенях пахнет углем, высушенной лозой и пшеницей. И хоть запахи этого дома мне незнакомы, я непостижимым образом узнаю их. За обитой черным дерматином дверью комната с большой белой печью, а перед печью стеклянная дверь направо. Сквозь нее я вижу с десяток сидящих на стульях деревенских баб в передниках и пестрых косынках. При нашем появлении они грянули. Скорее от неожиданности. Басовито и с деланным усердием затянули по-старчески дребезжащими голосами никогда не слышанные мною прежде причитания-молитвы. Это певчие. Я знала, что в деревнях такое хоровое пение на поминках дело обычное, обязательное и в некотором смысле почетное, как для исполнителей, так и для приглашающей стороны.
Помню, как поразил меня в детстве один рассказ моей гостеприимной прабабушки. Она как раз и принадлежала к числу певчих. И вот однажды, когда она задержалась на поминках до самых сумерек, ей пришлось ночевать в стогу сена. Прадед на дух не выносил ее увлечения вокалом и активного участия в общественной жизни села. А ее позднее возвращение с одного из таких мероприятий вообще воспринял как личное оскорбление. Запер калитку перед самым ее носом. Бедная женщина смекнула, что скорее получит шворынем (железным колом) по голове, чем разжалобит разгневанного мужа и получит разрешение на ночлег. И впрямь, не на земле же ночевать. Вот и полезла в стог…
Я прохожу в переднюю хату, парадную часть избы. На двух табуретках стоит маленький красный гробик. Покойница лежит в белом саване, ногами к выходу из комнаты. По периметру гроба лиана с ядовито-розовыми бумажными цветами. Поражает спокойное восковое лицо, которое вовсе не выглядит старым. Я ставлю корзинку рядом с гробом и кладу в него ветку лилий. По тому, что пение становится более протяжным и прерывистым, понимаю, что два десятка глаз неотрывно следят за каждым моим движением. Выхожу прочь и более внимательно осматриваю другую часть избы. Всюду царит какое-то нестроение, запустение и неухоженность. Пол грязен до того, что на линолеуме теряется рисунок. Скинув верхнюю одежду, я мало-помалу вникаю в быт и тоже начинаю бегать с мисками и тазами из хаты в летнюю кухню и обратно. С мамой и двумя миловидными и проворными старушками-соседками мы что-то чистим, режем, укладываем, намазываем. Вскоре принимаемся за варку лапши. Это сигнал к тому, что поминальный стол практически готов. Вот уж и бульон сварен, осталось только засыпать макароны. Но этим займется соседка, пока мы будем на кладбище. Все же меня беспокоит пол. Нехорошо ведь, чтоб оставался он грязным. Почерпнув студеной воды из колодца, принимаюсь ползать на коленках в задней хате и елозить тряпкой вокруг печки. Дребезжание голосов в соседней комнате медленно стихает и прекращается как-то вдруг. Устанавливается подозрительная, как еще принято ее называть, гробовая тишина. В ней слышен только звук воды, стекающей в ведро при отжиме тряпки. В комнате прошелестел одинокий шепот. Его тут же подхватили, зашуршали, заскрипели, заерзали на стульях. И вновь затихли. Орудуя тряпкой, я двигаюсь на корточках в направлении стеклянной двери. Вот мне уже слышен звук ходиков. В какой-то момент, подняв голову, вижу побледневших старушек, неподвижно застывших в ужасе и изумлении. «Уж не блаженная ли, а то и вовсе ведьма?» - так и читается в их глазах. Распрямившись, в ответ тоже удивленно и недоверчиво смотрю на них. Наконец, одна из старушек, что производит впечатление наиболее представительной, произносит:
- Как же… Ведь нельзя же… Никак нельзя…
- Что нельзя?
- Мыть нельзя. Ну, как же… Примета плохая.
Мне уже ясна их реакция. Очень спокойно, но твердо и почти по слогам я говорю:
- Я ве-рю в Бо-га, а не в при-ме-ты.
Наступает пауза. Они меня услышали и, не смея прервать тишину, теперь переваривают сказанное.
- Ты дочка, в сенях-то не мой, - жалобно просит все та же певчая минут через пять.
- В сенях не буду, - ласково отвечаю перепуганной старушке.
Выливая воду, замечаю, что столы, приставленные друг к другу, стоят прямо во дворе. На табуретках вокруг столов лежат доски, укутанные длинными дорожками в серо-голубую полоску. Постепенно прибывают селяне. Некоторые усаживаются на лавку перед домом. Полушепотом ведут неспешные беседы, из которых я узнаю подробности бабушкиной кончины. Выясняется, что пожилая женщина приняла смерть не без участия дорогих ее сердцу людей. Когда с Марьей Андреевной случился гипертонический криз, ее поместили в сельскую больницу. Через пару дней, желая похмелиться, ее навестил в лечебнице младший сын. Он устроил дебош в учреждении, и изъял у старушки последние средства, хранимые для оплаты лекарств. Причастностью к гибели своей матери и объясняется его сегодняшнее отсутствие.
Наконец всех приглашают войти внутрь. Передняя хата до отказа набита людьми. Представительная старушка раскрывает общую тетрадку в клеточку в том месте, где заложена закладка. Это тексты молитв, догадываюсь я. Присутствующим раздаются уже зажженные свечи. С еще большим усердием певчие снова грянули. Я угадываю какие-то слова, пытаюсь подпевать. «Благословен еси Господи-и-и…» Осенив себя крестным знамением, я окончательно лишаю воображение старушек оригинальных догадок и подозрений.
По окончании обряда все выходят во двор и дальше за калитку. Выносят крест, венки. Четверо копачей, косматых мужчин лет сорока, по виду сильно пьющих, уладив все с ямой для могилы, дружно подхватывают гроб. До кладбища не менее двухсот метров. Отец требует, чтобы гроб поставили сверху на багажник машины и закрепляет его какими-то ремнями. Машина очень медленно трогается и выезжает на шоссе. Полдеревни от мала до велика, растянувшись вдоль шоссе метров на пятьдесят, провожает «бабу Марусю» в последний путь. Уступая нам дорогу, застыли вдалеке встречные фуры с включенными фарами. Позади идущих тянется хвост из легковушек. Водители, оцепенев от суеверного страха, не рискуют обогнать процессию.
Люди с венками выстраиваются у ямы полукругом. Гроб устанавливают для последнего прощания. Я прикладываюсь к бумажному венчику на окаменелом лбу. Я не испытываю горечи утраты, но по-человечески мне жаль Марью Андреевну. Подруги-соседки подходят к телу, пряча всхлипы в носовые платки и края цветастых косынок. Последним подходит отец. Он склоняется и застывает, не в силах распрямиться. Долго стоит, вжав голову в плечи. И вдруг я слышу плач. Возможно женский, но скорее детский, сразу не разобрать. Плач безысходной тоски и долго сдерживаемого отчаяния, рвущийся из груди. Я незаметно пытаюсь высмотреть этого ребенка. Человеческие лица и тела неподвижны. Все до единого. Никто не смеет пошевелиться в эту минуту. Лишь по трясущимся клеточкам на серой рубахе я понимаю, что это плачет мой отец. Внутри все обрывается, холодеет грудь, руки наливаются льдом. В шаге от меня стоит взрослый человек, родной взрослый человек и плачет самым горьким плачем. Плачем ребенка, покинутого своим родителем. Я стою от него на расстоянии вытянутой руки. Я стою от него на расстоянии долгих тридцати лет. Я старше и мудрее своего отца в эту минуту на целых тридцать лет безысходной тоски. Я протягиваю отяжелевшую и непослушную руку и обнимаю его за плечи, глажу белые клетки на его спине. Он припадает ко мне ссутулившимся корпусом, руки безвольно лежат вдоль тела не в силах меня обнять. Мы в последний раз смотрим в гроб. Ветер беззвучно играет бумажками ярко-розовых цветков. Два раненых сердца перестают биться… Вместе…
Как и всех людей в мире, нас когда-то разделила жизнь и сумела объединить только смерть.
Поминки проходят в два этапа. Сперва усаживаются не очень близкие этому дому люди. А еще раньше с вознаграждением и пакетом закусок отпускаются копачи. Мне приходится летать пулей, следя за своевременной сменой блюд. Бабушки-певчие, опустив глаза, умиротворенно рассовывают конфеты и сласти в карманы на ситцевых передниках. Отец вместе с каким-то мужчиной на двух автомобилях развозят их по соседним хуторам.
Наконец, с молитвой, садимся и мы. Миловидные старушки-соседки жеманятся и с кокетством молоденьких девушек то и дело отвергают спиртное. Отец сразу наливает мне водки. Я ухаживаю за ним, следя за его тарелкой. За трапезой мы разговариваем так, словно расстались в этой жизни только вчера. Когда все было кончено, посуда перемыта и последние гости разошлись, втроем, вместе с мамой и папой, нисколько не сговариваясь, мы начинаем приводить в порядок двор. Бог весть откуда берутся рваные фуфайки, ветхие изношенные тряпки, доски, прошлогодняя листва и еще куча всего. Без сожаления бросаем этот мусор в огромный костер, что отец развел в небольшой канавке, перед самым забором. Пламя с жаром набрасывается на хлам наших обид и непонимания, обдавая его то густым сизым дымом, то голубоватыми искорками. Мы работаем увлеченно до самого вечера, испытывая от этого занятия какую-то радость и облегчение. Как вдруг я замечаю где-то вдалеке, в последних лучах солнца, заходящего за гряду белых гор, стаю белых голубей. Они свободно и легко кружат в голубой лазури неба, выписывая какие-то замысловатые круги. Откуда здесь голуби? Может это мираж?
Вечером отец разводит огонь в большой белой печи, и мы долго сидим за чаем. Говорим о Боге, о вере, о вечной жизни. Отец теперь выглядит заметно лучше. Потом вместе с мамой они рассказывают мне невероятные истории из их романа, длившегося до свадьбы семь долгих лет. Их лица свежеют, на губах появляются улыбки. Я боюсь отвести от них взгляд. Через час я слышу их мерное сопение и свой голос, читающий псалмы.
На утро следующего дня мы вновь отправляемся на кладбище. Сидя за крошечным столиком, раскладываю оставшиеся с поминального стола закуски. Я смотрю с нежной грустью на маленький земляной холмик с крестообразно сбитыми сосновыми досками над ним и знаю, что однажды вернусь сюда.
И тогда строгий голос где-то высоко в небе обязательно спросит меня:
- Что ты сделала, чтобы заслужить Мое прощение?
- Ничего, - отвечу я уверенно.
А потом вдруг добавлю с грустной улыбкой, - но… мне кажется…что когда-то давно, в одной крошечной, домов в двадцать, деревушке с красивым названием Белая, что затерялась среди белоснежных меловых холмов, я видела в небе стаю белых голубей, свободно и легко круживших в голубой лазури неба …
Автор: Наталья Климова (Воронеж)
Материал размещен с разрешения автора
Как-то прошлой весной произошла со мной история вполне обыкновенная. Но для меня это стало особой возможностью какого-то внутреннего очищения и обретения себя. Впервые за долгие годы. Произошла эта история в одной крошечной, домов в двадцать, деревушке. Деревня эта, затерявшаяся в белоснежных меловых холмах где-то на юго-востоке Воронежской области, носит красивое название Белая. Началось все с того, что в этой самой Белой деревне умерла маленькая сухая старушка. Моя бабушка. Марья Андреевна. Жизнь ее, полную забот и тревог, едва ли можно назвать счастливой. Ранний брак. Крепкий во всех смыслах этого слова, и скорый на руку муж. Да к тому ж человек крайне увлекающийся. И, по рассказам очевидцев, большой любитель ночлега в силосной яме в обнимку с «четвертью» паточного самогона. Были у бабушки, кроме мужа, двое сыновей и девять внуков, бесчисленное количество невесток и правнуков. Некоторые из них странным образом умели возбудить в бабушке особенную к себе симпатию. Да так, что она не только сносила от них побои и унижения, но и исправно платила алименты на правнуков из своей колхозной пенсии. По причинам, неизвестным ни мне, ни кому бы то ни было, я никогда не входила в число людей, дорогих ее сердцу. Я вообще никуда не входила, не вписывалась и ни с чем не ассоциировалась в сознании Марьи Андреевны. Мы виделись лишь однажды на Пасху. И ровно через год в ясный апрельский день она умерла от кровоизлияния в мозг…
